В серии инфант живописная манера читается "диффузорно", и "Маргарита" среди них — лишь потом-распознаваемая конкретность. Такой аллюзивный портрет — нужно признать, неожиданный проект на фоне обычно дизайнерского или социально-проблемного искусства.

Аполлонов пишет в стиле классической авангардной риторики. В манере художника сочитается экспрессия нью-йоркской школы и живописное направление информель, которые традиционно определяются интуитивной импульсивностью и спонтанностью методики с одной стороны и ее графичностью с другой. Также — в "Инфанте" в частности, — узнается деформированная телесность скульптур Жана Дюбюффе — антиинтеллектуала и оратора искусства аутсайдеров. Не в меньшей степени рисунок Инфанты-апликации напоминает технику ребенка: эмоциональную, не ведОмую эффектами красоты и гармонии в их "взрослом" понимании. Типичное детское творческое выражение, минимум буквального эстетизма. Это, как правило, исключительно психический процесс: pure expression. Как и в информеле, где композиция часто формируется активным взаимодействием цветовых пятен, или в стилистике Сезанна, "впрыснувшего" в традиционную "плоскую" методику принцип "движения цветовых мас", манера Аполлонова раскрывает эротические отношения автора с изображаемым посредством цвета. Иной раз поразительно, как ему, намешивая столько красок, просто сваливая их в кучу казалось бы, удается создать правдивую ситуацию, интересную прежде всего технически: основной ритм порой держится на двух-трех цветах, остальные, контрдоминантные, служат обрамлением, перегородками в системе. По графике его техника часто смежна с экспрессионистичностью киевского художника Александра Бабака, чей живописный поиск также нередко основан на опыте движения, ритмики. Если же говорить о колористике, его (Аполлонова) цвотовое решение, можно сравнить с метафизической интуицией еще одного известного киевлянина Анатолия Криволапа: зеленое небо, красный живот и им подобные цветовые постулаты, преимущественно благодаря которым знаемы эти художники.

На этот раз — говоря о "нетипичном" Аполлонове, — "Маргарита" лишена какой-либо фигурности и "сюжетной" узнаваемости; знакомый коннотативный образ взят как условность и опосредован как протагонист и в то же время как контекст. Ее объект, на наш взгляд, — некая схема, абсолютная абстракция, никак не связанная с вниманием к предмету повествования, будь то литературно или сентиментально. По принципу математического уравнения женская фигура задает сложносочленение переменных линий и форм, которыми представлена/ или может быть воспринята объектность. Апполоновская Инфанта не актуальная, не проблемная, не социальная, не технократическая — она вне пространственно-временных тенденций и экономических отношений. В нее заложена в какой-то степени позиция того, что ошибка важнее недействия, но не путем проступка художника, а в силу того, что здесь действие опережает мыслеформу, то есть его живописный жест, будучи обращенным к зрителю-чувствующему, декларирует производство физического акта. В этой абстрактной напряженной риторике сочленяются и восприятие жизни и способ выражения чувствующего себя — не просто в качестве формы языка, а как определение экзистенциальной личностной ситуации. Художник приводит пример сущностного опыта, приобретенного не логическим образом, но акупунктурным.

С другой стороны, эта манера схематичности и повторяемости, разных версий на тему "Инфанта", едва вызывает желание увидеть что-то конкретное. Хотя, принимая во внимание субъектность восприятия, абстрактная серия обладает потенциалом саморазвития без участия в этом процессе художника. Как подтверждает Жерар Женетт — один из основателей современной нарратолигии, — "...“формалистское” освобождение слова и текста от власти внезнакового “содержания” ведет вовсе не к застыванию их в неподвижно-величественной “форме”, платоновской (как это понималось, например, в XIX веке в неоплатонической доктрине “искусства для искусства”), а к выявлению динамической формы, “неподвижной диалектики” симулякров и их “безумного становления”, чреватой бесконечными превращениями и в конечном счете даже неподвластной автору. "

Характерные "очертания" "Инфанты" в проекте обозначены предельно образно — возможно и потому, что никакой язык не может передать все аспекты представляемого предмета, — стремление к этому сделало бы процесс их перечисления бесконечным, а само произведение никогда не стало бы законченным. Аполлонов, по сути, "деконструирует" символ, то есть разрушает и выстраивает его заново для обретения нового смысла. Схема Маргариты, ее пазл выстроен по принципу аналитической теории русского художника и теоретика искусства Павла Филонова: форма развивается "от частного к общему". Зритель, если угодно, может ниматься ее виртуальной расборкой и сборкой, обобщать фрагменты, или наоборот, дробить их на детали, раскладывать на составляющие, переходить заданные визуальные разграничители, выделять сегменты и т.д., создавая свою "интерпретацию" образа. Рекомпозиции подлежат любые предметы и явления: и музыкальное произведение, и пыль – структурны. Но как обычно, и как в случае "Инфанты", горизонт внимания неотрывен от целостности фигуры-образа. Иначе, что такое общая сущность, если не абстракция? И какой жанр способен создать более мощное коммуникативное поле, — ведь она предлагает зрителю его собственное Я.

Русский художник-концептуалист Дмитрий Гутов разделяет мнение Женетта об абстрактной репрезентации, говоря, что "слишком подробное, чрезмерно точное изображение тем <несовершенно>, что оно фокусируется на одной выгороженной детали мира, забывая о его бесконечности, о том, что в нем все со всем связано, о том, что истина, как любил выражаться Гегель, есть целое". В проекте каждая "Маргарита", открытая для понимания и при этом законченная цельная форма, выстроена взаимосвязью звеньев, иначе: вынь из нее шпильку — и девочка рассыпется, как рисовый стог.

Сохраняя свою структурность, образ возникает в совершенно разных вариациях: в Инфанте №х мы видим химический состав лучизма, Инфанта №nx представлена методикой макроимпрессионизма, Инфанта №mx – детским рисунком и т.д., – модель одна, аранжировок множество. По принципу – всякая аргументированная точка зрения на какой бы то ни было предмет дисскурса жизнеспособна: “keep talking”. Точно так же мнение или видение отдельного человека имеет естественную природу изменяться. Опять же: все соотноситься с положением зрителя и контекстом самого объекта зрения.

В "прочтении" серии возникает впечатление "сюжета", повторяющегося посредством различных жанровых перевоплощений художника. Соответственно закону о "всеобщем повторении" (время как череда циклов) и "цитатному" свойству искусства, в данном случае не имеет значения, насколько та или иная манера знакома или ностальгична (Сезанн, Саура, Пикассо, экспрессионисты), — по сути, вторично даже говорить о дежавю в посттиражных условиях. Вопрос легитимно ставить в ракурсе важности/ правильности/ силы трактовки. Украина, в культурном смысле, — территория посттоталитарной европейской провинции; "Инфанта" же — это историческое звено эпохи "королевского двора", которого никогда не было в украинских традициях и сознании. Поэтому данная эстетико-цивилизационая дистанция, непосвященнность дает возможность познавать образ "Маргариты" нелогическим методом. Если Пикассо и Дали, испанцы по происхождению, осваивали родственный контекст, то уникальность Аполлонова — в "генетически" беспристрастном интуитивном поиске, выстраеваемом сильными личными ощущениями.

"Инфанта" – канон или даже иероглиф – это определенная константа, которая по своей формуле настолько исторически стабильна и узнаваема, что — как в "препарировании" любого культурного стереотипа, — дает возможность освободить ощущения другого рода, отличные от новаторства в "создании". То есть, когда художник действует в границах уже "созданного", фактически состоявшегося знака, другими словами, когда ему не нужно думать о форме, он направляет свою интуицию в наполнение этой формы. В каком-то смысле, отводя механизмы логики на третий план, осмысления в пределах канона высвобождают Чувственное. Аполлонов в этом смысле очень убедителен. По сути, за "Инфантой" не стоит никакого действительного объекта. Вряд ли та самая Маргарита есть "ключевой генерируемой идеей". По одной простой причине: опираясь на исторические данные, не было личности, как в общем-то, и события, связанного с ней. Хотя, если попытаться понять, почему художники выбирают инфанту, то в этом "выборе" можно рассмотреть элемент отцовской заботы и опеки. Бедную девочку, "аристократически" закрыв от солнца, с двухлетнего возраста заставляли часами позировать в тугом кукольном платье, рожать несформировавшимся детским телом (в 21 год Маргарита умерла в шестых родах, так и не оставив наследника). Возможно, эта история пробуждает нежные переживания в грубой мужской природе, дополняя то самое Чувственное.

Можно также предполагать поэтичный парафраз "нефотогеничной" Маргариты, повторяя которую Веласкес создал популярный образ, вторую Джоконду. Творчество Веласкеса произвело то, что позднее стало цитатой "Инфанты", поскольку сам "продукт" явился не столько изображением реального человека, сколько  культовым Образом. Инфанта же Аполлонова, как и другие "постпрочтения", оказалась портретом портрета. При ее "воссоздании" художник как бы включил в эту систему все портреты портрета, написанные ранее. И, возможно, данная серия Апполонова — это резонансное переживание Образа в границах модернизма.

С другой стороны, чисто технически непортретная "Инфанта" — это медитация, поскольку сам объект есть пустая дефиниция, условная демонстрационная модель, взятая из арсенала знакомых конструкций. Ведь была еще манера Веласкеса: его инфанты считались абстракцией при близком взгляде на полотно. Потому, предметом поэтики Аполлонова можно считать не живопись, а язык описания живописи, то есть абстрактные, "внешние" всякому единичному тексту структуры, виртуальные “возможности” артикулирования (жанровые, нарративные, стилистические и т.д.). Его риторика — попытка, возможно, проанализировать и обобщить формы письма, — но не как фактор художественного творчества, а в плане метахудожественном. И в этом смысле его "нетипичность" — это решение свести выработанную авторскую манеру к надличностности, изучение и проба унификации идиолектов и индивидуальных инфант-стилей. В конечном итоге, множественность Образа, "интерпретацией" которого увлеченно занимались классические риторы, художник сводит к единой целостности, 3D — к одномерности, оставляя фактически одну лишь метафору.

Обращение к такого ранга архетипам, в той или иной степени служит "испытанием на прочность" профессиональной идеологии автора. Кто бы ни брался за Инфанту, он так или иначе вступает в публичный дискурс с арт-средой, где этот образ является неким паролем, вненациональным кодом инициированости художника. Проект Аполлонова как активного субъекта этой среды, - говоря не о мотивах, но об итоге, - можно считать интеркультурным поступком, поскольку "участие в тираже" связывает "Инфанту" с европейским контекстом. Этим интуитивно-историческим пассажем художник берет на себя ответственность за нахождение Образа в Киеве.
 

 Алёна Емлютина